Лирика Иосифа Бродского

Может быть, я уже не заплачу,

Но не видеть бы мне на земле

Золотое клеймо неудачи

На еще безмятежном челе.

А. Ахматова

Представление об удаче поэта у Анны Ахматовой было неординарным. Когда она узнала о суде над Бродским, об оскорбительном обвинении в тунеядстве и приговоре – 5 лет тюрьмы, она воскликнула: “Какую биографию делают юноше!” В искаженном мире советского Зазеркалья благополучие вызывало подозрение у несведущих, презрение у знающих. Уйдя в 15 лет из школы, Бродский пришел на завод, был фрезеровщиком.

К заводу

примыкали Кресты – знаменитая питерская тюрьма, в которой позже сидел “подследственный Бродский”. Тюрьма, высылка, “отеческие наказания в воспитательных целях”… Что мог ответить Бродский государству? “Почему ты не работаешь честно?” – “Я работаю.

Я пишу стихи”.

Бродский не автобиографичен в сочинениях. Факты, события нарастают на ту основу, в которой непостижимым образом цельно и независимо живет его индивидуальность, его душа. Он “отстраняется” от системы, которая ломала большинство. Он не борется, он уходит, “не снисходя” до унизительной толкотни.

Уходя

от государства, он погружается в культуру. Язык – его хлеб, воздух, вода. Русский язык – и Питер:

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река

высовывалась из-под моста, как из рукава – рука

и что она впадала в залив, растопырив пальцы,

как Шопен, никому не показавший кулака…

Бродский – второй русский поэт, увидевший в Петербурге не реку, а реки, дельту. Первым была Ахматова.

Бродский удивительно вольно обращается с поэтическими размерами, очень любит разрывать предложения, иронически и неожиданно делая ударение на словах, как будто не несущих основной смысловой нагрузки:

Полдень в комнате. Тот покой,

Когда наяву, как во

сне, пошевелив рукой,

не изменить ничего.

Но он насквозь ритмичен, ритм его сух и четок, как метроном. Бродский бесцеремонен с пространством, но все его стихи – организация и наполнение смыслом времени, это ужас и наслаждение, и азарт войны, и мудрое смирение перед тем, чем нельзя овладеть и чему невозможно сдаться:

“Мне все равно – где, имеет смысл – когда”. ,

Было время, пока “где” имело остроту новизны или остроту ностальгии:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать,

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Но последовательность пространства, его плоскость, тщетно стремящаяся к вертикали, побеждается объемностью времени.

Бродский – поэт не столько эмоций, сколько мыслей. От его стихов ощущение не спящей, не останавливающейся мысли. Он действительно живет не где, а когда.

И хотя в его стихах Древний Рим возникает не реже, чем советский Ленинград или Америка, “когда” Бродского всегда современно, сиюминутно. Он уходит в прошлое, чтобы еще раз найти настоящее. Так, в “Письмах римскому другу”, имеющих подзаголовок “Из Марциала”, шумит Черное море, связывающее ссыльного Овидия Назона и изгнанника Бродского где-то в вечности, с которой обручены все поэты, как венецианские дожи – с Адриатикой:

Нынче ветрено, и волны с перехлестом.

Скоро осень. Все изменится в округе.

Смена красок этих трогательней, Постум,

Чем наряда перемена у подруги.

Человек, поживший в двух гигантских империях, согласно улыбается римлянину:

Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря.

В пространстве существует мертвая материя. Во времени она живет:

Четверг. Сегодня стул был не у дел.

Он не переместился. Ни на шаг.

Никто на нем сегодня не сидел,

не двигал, не набрасывал пиджак.

Стул напрягает весь свой силуэт.

Тепло; часы показывают шесть.

Все выглядит, как будто его нет,

тогда как он в действительности есть!

Отдельная тема – Бродский и христианство. Ее нельзя касаться вскользь, поверхностно. Поражает напряженное, очень личное переживание поэтом библейских и евангельских сюжетов: жертвоприношение Авраама, Сретение, но особенно настойчиво повторяется – Вифлеем, Рождество:

В Рождество все немного волхвы.

Возле булочной – слякоть и давка.

Из-за банки турецкой халвы

Производят осаду прилавка…

Богатые волхвы принесли чудесные дары младенцу, спящему в яслях. Бедные питерские волхвы несут случайные дары своим младенцам. Что общего?

…смотришь в небо – и видишь: звезда.

Бродский не вернулся на Васильевский. “Где” оказалось несущественным. Он вернулся вовремя, в наше “когда”. Потому что “в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная”, как сказал он в нобелевской лекции.

В ней же он назвал тех, чьей “суммой я кажусь себе – но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности”. Это пять имен. Три – принадлежат русским поэтам: Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Анна Ахматова. Строками Ахматовой, благословившей Бродского на высокую удачу, хочется закончить сочинение:

Ржавеет золото и истлевает сталь,

Крошится мрамор. К смерти все готово.

Всего прочнее на земле – печаль.

И долговечней – царственное слово.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)


Лирика Иосифа Бродского