Леденев А. В

Леденев А. В
Поэма “Василий Теркин”

В последней главе “Василия Теркина” автор “Книги про бойца” прощается со своим героем и размышляет о том, как примут его создание будущие читатели. Здесь, в финале поэмы, названо то, что Твардовский считает главным достоинством своей книги, а попутно дана беглая общая характеристика ее композиции:

Пусть читатель вероятный
Скажет с книжкою в руке:
– Вот стихи, а все понятно,
Все на русском языке…
………………………..
Повесть памятной годины,
Эту книгу про бойца,
Я и начал с середины
И закончил без конца…

Понятность, доступность поэмы и необыкновенная внешняя ясность, кажущаяся незатейливость ее формы, действительно относятся к достоинствам главной книги Твардовского. Эти достоинства отмечались не только рядовыми читателями полюбившейся им книги, но и коллегами Твардовского по писательскому труду. Выразителен отзыв одного из самых взыскательных мастеров отечественной литературы XX в. – обычно скупого на похвалы И. А. Бунина: “Это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный, солдатский язык – ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова”.

Правда, Бунин говорит здесь не только об органичности поэтического дара Твардовского, о соприродности его слова народному языку, – но и о свободе от эстетической нормативности, т. е. о новаторстве Твардовского в области формы (“ни единого… готового… литературно-пошлого слова”).

Главный герой книги. Первые две главы “Василия Теркина” были опубликованы в одной из фронтовых газет 4 сентября 1942 г. В течение 1942-1945 гг. последующие главы книги появлялись во фронтовой периодике, журналах; выходила поэма и отдельными изданиями. Однако российскому читателю образ Теркина мог быть знаком и до начала Великой Отечественной войны. Еще в 1939-1940 гг. на страницах газеты Ленинградского военного округа появлялся персонаж по имени “Вася Теркин” – герой серии занятных картинок, сопровождавшихся стихотворными подписями. Создан был этот персонаж в результате коллективной работы нескольких литераторов, среди которых был и Твардовский, написавший стихотворное вступление к этому “Теркину”. Главное в Теркине периода войны с Финляндией – сугубая литературная условность и намеренная одноплановость, свойственная героям комиксов или персонажам серии карикатур. Это неизменно удачливый и всегда веселый боец, легко разделывающийся с врагами. “Человек он сам собой Необыкновенный…” – вот его наиболее общая характеристика.

Настоящий, нефельетонный Теркин, герой “Книги про бойца”, принадлежит иному типу образов. Уже первая сюжетная глава поэмы аттестует героя как человека “свойского”, легко находящего общий язык с новым коллективом. Нормальность Теркина прямо выражена в развернутой авторской характеристике, начинающейся “установочным” четверостишием:

Теркин – кто же он такой?
Скажем откровенно:
Просто парень сам собой
Он обыкновенный.

Авторская установка на обыкновенность главного героя не только не мешает, но, напротив, помогает созданию максимально обобщенного образа. Твардовский наделяет своего героя подчеркнуто “общерусской” внешностью, избегает слишком выпуклых внешних примет (“особые” портретные приметы сделали бы его образ излишне индивидуализированным). Образ Теркина близок фольклорному типу персонажей, своей неуязвимостью и “всеприсутствием” в самых разнообразных ситуациях он напоминает находчивого героя бытовой солдатской сказки.

Заметим, что, показывая своего героя в бою и на отдыхе, в госпитале и в доме старого солдата, Твардовский отбирает наиболее типовые эпизоды военных будней, знакомые каждому солдату. В изображении боев автор крайне редко использует конкретные географические названия и сколько-нибудь точные хронологические обозначения. Поле, лес, река, болото, деревенька, дорога (и, соответственно, зима, весна, лето, осень) – вот предел пространственной и временной конкретности в книге (отдельные исключения вроде топонима “Борки” всякий раз специально мотивированы). Та же тенденция к обобщению – в рассказе о конкретной фронтовой работе Теркина. В разных ситуациях он оказывается то связистом, то стрелком, то разведчиком. Помимо военно-профессиональной многоликости важна постоянно подчеркиваемая автором принадлежность Теркина к самому массовому и “демократичному” роду войск – пехоте. Теркин – из числа чернорабочих войны, на которых и держится страна.

Именно масштаб страны, масштаб всего воюющего народа определяет специфику сюжета и особенности образности в книге. Теркин начинает воевать во время финской кампании на Карельском перешейке, вновь вступает в строй с июня 1941 г., вместе со всей армией отступает, несколько раз оказывается в окружении, потом переходит в наступление и завершает свой путь в глубине Германии. Автор намеренно избегает пространственной локализации сюжетных эпизодов. Из самых громких битв периода войны (до середины 1950-х гг. принято было выделять “десять сталинских ударов”) лишь форсированию Днепра в книге посвящена отдельная глава. Сюжет книги складывался по мере хода всенародной войны, и его стержнем стала судьба всего народа.

Высокой степени обобщенности в образе главного героя “подыгрывает” и система рифм, используемых по отношению к его имени и фамилии. Твардовский изобретательно использует рифмы, которые характеризуют и обстоятельства армейского быта, и эмоциональное состояние героя (Теркин – горькой, махорки, поговорки, на взгорке, в гимнастерке, коркой, в каптерке и т. д.). Однако наиболее ответственной в книге является рифма “Василий – Россия”, несколько раз повторенная в тексте. Тем самым подчеркнуто, что герой представительствует за весь народ и является своеобразным воплощением богатырства русского народа. Теркин – “герой-народ”.

Правда, автор либо избегает открытой героизации и слишком торжественного пафоса, либо нейтрализует их композиционными средствами. В этом отношении характерна глава “Поединок”, построенная на перекличках с былинным эпосом. В этой главе Теркин вступает в единоборство с сильным, физически превосходящим его противником:

Теркин знал, что в этой схватке
Он слабей: не те харчи.

Уже это вводное замечание настраивает читателя на то, что следующую картину надо воспринимать без всякого пафоса. С одной стороны, эпизод единоборства выделен и укрупнен автором:

Как на древнем поле боя,
Грудь на грудь, что щит на щит, –
Вместо тысяч бьются двое,
Словно схватка все решит.

Предельной обобщенности эпизода служит красноречивая метонимия: “Бьется Теркин, держит фронт”. Вполне соответствует этой заявленной широте масштаба финальное авторское обобщение – торжественно звучащие строчки, которые станут рефреном книги:

Страшный бой идет, кровавый,
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

Однако былинная торжественность сцены уравновешивается щедро рассыпанными “технологическими” подробностями теркинской смекалки и самой идиоматической лексикой, использованной в главе (“хрястнул немца промеж глаз”, “в санки сунул”, “с испугу… дал леща” и т. п.). Тем самым эпизод поединка, не утрачивая символического смыслового потенциала, “заземляется”, бой приобретает характер отчаянной драки. Самое же главное в том, что, как только тональность рассказа достигает высот открытой героики, Твардовский немедленно пускает в ход своеобразный прием поправки масштаба, “скромного” уточнения. Вот как он использован в анализируемом эпизоде:

Бьется насмерть парень бравый,
Так что дым стоит горой,
Словно вся страна-держава
Видит Теркина:
– Герой!
Что страна! Хотя бы рота
Видеть издали могла,
Какова его работа
И какие тут дела.

Сходный прием лукавой поправки масштаба использован в эпизоде рассказа Теркина о “сабантуе” и в главе “О награде”.

Такое совмещение масштабов стало возможным благодаря тому, что Теркин в книге – не только общенациональный тип “русского чудо-человека”, но и личность. Уникальность героя Твардовского – в сочетании в нем “всеобщего” и индивидуально-неповторимого. Фольклорные герои, проявляя себя в поступках, одинаковы в начале и в конце рассказанной о них истории. Не таков Теркин: эволюция его образа проявляется в смене основной эмоциональной тональности рассказа по мере движения сюжета: чем ближе к концу, тем все сдержанней проявления его веселости, все больше печальных раздумий.

В первых главах (напомним, они появились во время тяжелейших боев осенью 1942 г.) герой демонстрировал неиссякаемый оптимизм – ту бодрость духа, которая была всего нужнее в этой сложной фронтовой ситуации. Напротив, в главах, материалом которым послужили события переломных сражений и уверенного наступления нашей армии, Теркин – этот балагур и заводила – все чаще задумывается о цене этих побед, вспоминает об утратах, скорбит о погибших товарищах. В финале главы “На Днепре” Теркин остается в стороне от радующихся товарищей, “не встревает” в шутки, молча курит:

И молчал он не в обиде,
Не кому-нибудь в упрек, –
Просто больше знал и видел,
Потерял и уберег…

Последние строчки главы показывают Теркина с неожиданной стороны:

– Что ж ты, брат, Василий Теркин,
Плачешь вроде?..
– Виноват…

Теркин в кругу персонажей книги. Обобщение и индивидуализация – два взаимодополняющих принципа изображения героя. Точно выверенный баланс в использовании этих принципов позволил Твардовскому создать образ, вобравший в себя и “персональные”, индивидуально-неповторимые черты, и то, что было свойственно многим людям. Будучи яркой личностью, Теркин тем не менее неотделим от солдатской массы и от всего воюющего народа. Особенно интересно сведены вместе обобщение и индивидуализация в главе “Теркин – Теркин”.

Оказывается, Теркиных в книге двое. Это, соответственно, Василий Иванович (главный герой) и его однофамилец Иван. С одной стороны, двойничество Теркиных подчеркивает обобщающий характер образа главного героя (сходный по функции прием использован в главе “Два солдата”, где использован рефрен “Вот что значит мы, солдаты”, уравнивающий Теркина с дедом-ветераном). С другой стороны, это двойничество неабсолютно: второй Теркин оказывается рыжим, он, в отличие от Василия, не курит, и его фронтовая профессия – бронебойщик. Разрешается ситуация “строгим старшиной”:

Что вы тут не разберете,
Не поймете меж собой?
По уставу каждой роте
Будет придан Теркин свой.

Синтетическая характеристика обобщенного и одновременно отличного от других Теркина – его “свойскость”. Притяжательные местоимения “свой” и “наш” почти всегда сопровождают упоминания о герое. Вот почему так естественно “перетекают” узнаваемые черты главного героя к другим, второстепенным персонажам книги. “Своими” оказываются в поэме дед-ветеран, его поначалу прижимистая супруга, экипаж танкистов, молоденькая медсестра, даже усатый генерал, обнимающийся с Теркиным как с “любимым сыном”. Лексика родства вообще чрезвычайно органично использована в “Теркине”, она поддерживает важнейшую в книге идею народного единства.

Образ автора. Помимо Теркина и второстепенных персонажей книги чрезвычайно важную роль в “Книге про бойца” играет образ автора. Кроме “эпических” глав, героем которых является Теркин, “Книга про бойца” содержит “лирические” главы “От автора”. В первой из таких глав автор представляет читателю своего героя, во второй – делится с читателем “профессиональными” размышлениями о специфике содержания и сюжета самой книги; в третьей – дает еще одну характеристику герою, на этот раз прямо указывая на национальный масштаб обобщения в его образе (“Он идет, святой и грешный, Русский чудо-человек”). Наконец, в последней, завершающей книгу главе “От автора” дистанция между автором и героем почти исчезает: “мы с тобой” – обращается к Теркину автор.

Кроме четырех глав “От автора” лирическими по характеру являются еще несколько глав и фрагментов (“О себе”, “О любви”), в которых автор указывает на собственные общие с Теркиным черты. В целом фигура автора в поэме оказывается чрезвычайно близкой Теркину по жизненным оценкам и фронтовому опыту.

Однако дистанция между автором и героем не является одинаковой на всем протяжении книги. Поначалу герой раскрывается по большей части в действии, о его внутреннем состоянии говорится мало, и эту “недостачу” психологизма автор восполняет “от себя” – в лирических по характеру фрагментах, где обобщаются чувства всего воюющего народа. Дело не столько в разнице мироощущений автора и героя (они очень близки), сколько в композиционном распределении функций: герой действует, автор размышляет и эмоционально “подсвечивает” сюжет.

Это заметно, например, в главе “Переправа”, где общий тон авторского отношения к происходящему определяется сдержанной скорбью:

И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди теплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно…

Появление Теркина вносит перелом не только в саму драматическую ситуацию, но и в ее эмоциональную оркестровку: глава завершается шутливой просьбой находчивого героя о “второй стопке”. После этого звучит авторское обобщение о “святом и правом” бое, вновь напоминающее о драматизме происходящего.

Ощутимая поначалу граница между эпической и лирической сферами по мере движения сюжета постепенно стирается, между автором и героем возникают диалогические контакты, дистанция между ними сокращается. В главе “Теркин ранен” автор обращается к герою так, что почти сливается с ним:

Теркин, стой. Дыши ровнее.
Теркин, ближе подпусти.
Теркин, целься. Бей вернее,
Теркин. Сердце, не части.

Тем самым создается основа для взаимозаменяемости образов автора и героя. Предельно сближаются их высказывания, демонстрируя и общность судьбы (герой и автор – земляки), и близость самих речевых манер. В главе “О себе” автор не оставляет читателю сомнений относительно этой близости:

И скажу тебе, не скрою, –
В этой книге, там ли, сям,
То, что молвить бы герою,
Говорю я лично сам.
Я за все кругом в ответе,
И заметь, коль не заметил,
Что и Теркин, мой герой,
За меня гласит порой.

Однако полного слияния автора и героя так и не происходит. Твардовскому важна общая перспектива восприятия событий, важна сама возможность итоговых оценок. Во второй половине произведения сюжет все чаще осложняется лирико-философскими фрагментами, в которых суть происходящего рассматривается в категориях судьбы всего народа. Автору важно не только подвести итоги народного бедствия, но и заглянуть в будущее страны. Вот почему появляется глава “Про солдата-сироту”, самая трагическая в книге. В этой главе Теркина нет, а рассказ ведется о человеке, который в ходе войны потерял всю семью. Образ воюющего народа, представленный в начале книги именно Теркиным, к концу поэмы заметно расширился. Теперь в него органично включены и главный герой, и множество эпизодических персонажей, и лирическое “я”, и адресат книги – ее читатель (“друг и брат”, по словам автора). Важно и то, что книга завершается вовсе не оптимистическими здравицами: в финале выражено чувство вины, и сама книга посвящается памяти павших:

Повесть памятной годины,
Эту книгу про бойца,
Я и начал с середины
И закончил без конца
С мыслью, может, дерзновенной
Посвятить любимый труд
Павшим памяти священной,
Всем друзьям поры военной,
Всем сердцам, чей дорог суд.

Своеобразие жанра и композиции. В школьной практике за “Василием Теркиным” закрепилось терминологически нестрогое жанровое обозначение – “поэма”. Между тем ограничивать жанровую характеристику произведения указанием на его принадлежность к жанру поэмы не следует. В годы войны появилось несколько значительных поэм, как правило лирических или лиро-эпических (среди них, например, “Сын” П. Г. Антокольского и “Россия” А. А. Прокофьева). В отличие от большинства из них, либо посвященных конкретным эпизодам войны, либо сугубо лирических по характеру, книга Твардовского говорит о войне в целом, дает жизнь солдата во всех ее проявлениях. Поэтому по аналогии с пушкинским “Евгением Онегиным” о “Василии Теркине” часто говорят как об энциклопедии фронтовой жизни.

Действительно, по широте охвата событий войны, по конкретности изображения армейского быта книга Твардовского – уникальное явление в поэзии военных лет. Вспомним, например, что помимо ярких динамичных эпизодов она содержит множество лаконичных, но выразительных фрагментов, посвященных подробностям фронтового быта – шинели, шапке-ушанке, сапогам и многим другим деталям одежды, воинского снаряжения, даже питания в походных условиях. Обстоятельствам армейского быта посвящено в “Книге про бойца” несколько самостоятельных глав (“На привале”, “Гармонь”, “Отдых Теркина”, “В бане”). Народный характер героя сказывается не только в эпизодах сражений, но в еще большей мере – в самом отношении к войне прежде всего как к тяжелой работе.

Весомость прозаических, описательных элементов в произведении – не единственное его отличие от обычных поэм. Характеризуя произведение в “Автобиографии”, поэт называет его “моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю”. Если вспомнить еще об использовании в книге народных песен, пословиц, о перекличках некоторых глав с былинным эпосом, об “эпистолярной” главе “Теркин пишет”, – становится понятным, почему автор обозначил жанр своего произведения наиболее общим словом “книга”. Вот как он объяснял свое решение: “Жанровое обозначение “Книги про бойца”… не было результатом стремления просто избежать обозначения “поэма”, “повесть” и т. п. Это совпало с решением писать не поэму, не повесть или роман в стихах, то есть не то, что имеет свои узаконенные… сюжетные, композиционные и иные признаки”.

Твардовский характеризует здесь жанр книги как предельно свободный. Дух творческой свободы сказывается и на содержании, и на форме произведения. Но само слово “книга” понимается автором в особом народном смысле – как нечто единственное и универсальное. “Василий Теркин” – своеобразная “солдатская библия”. Как говорил автор, это “именно “книга”, живая, подвижная, свободная по форме книга…”

Своеобразие жанра повлекло за собой и нестандартные способы композиционного оформления произведения. Книга построена так, что каждая ее глава может быть прочитана как самостоятельное произведение. Главы книги обладают композиционной законченностью и самостоятельностью. Однако это не означает, что книга не сложилась как целое. Композиционное единство всему произведению придают моментальная узнаваемость главного героя в каждой главе, а также система пронизывающих ее мотивов. Например, глава “В бане” варьирует мотив, заданный в самой первой строфе книги (“…Лучше нет воды холодной, Лишь вода была б – вода”). Глава “Дед и баба” возвращает читателя к образам и ситуациям главы “Два солдата”, а танкисты, подобравшие раненого Теркина, еще раз встретятся с героем в главе “Гармонь”.

Относительная композиционная автономность глав была связана с условиями публикации произведения во фронтовой периодике, а также с тем, что “Василий Теркин” был адресован прежде всего участникам войны. Автор позднее объяснял, что “должен был иметь в виду читателя, который, хотя бы и незнаком был с предыдущими главами, нашел бы в данной, напечатанной сегодня в газете главе нечто целое, округленное”.

“Василий Теркин” – новаторское по форме произведение. В нем органично взаимодействуют разные речевые потоки: литературная речь и просторечие, народно-поэтическая и ораторская лексика. Мельчайшей композиционной единицей книги является строфа. Она необыкновенно подвижна, подчиняется живому движению интонации. Наиболее распространены в книге четверостишия, однако в целом размер строфы нестабилен. Твардовский гибко варьирует размеры строф от 1 до 16-17 стихов, часто использует переносы, подчиняя движение стиха разговорным интонациям. Это позволило автору насытить текст многочисленными живыми диалогами. Изредка встречаются примеры окказионального словоупотребления. Например, в главе “Поединок” существительное использовано в функции сравнительного прилагательного:

Пусть ты черт. Да наши черти
Всех чертей
В сто раз чертей.

Основной стихотворный размер книги – четырехстопный хорей, но в некоторых фрагментах рядом с четырехстопными строчками – укороченные до трех или даже двух стоп стихи. В целом форме произведения (от мельчайших речевых единиц до объемных конструкций) присуши качества высочайшей естественности и смысловой прозрачности.

Леденев А. В
Server: 21.35MB | MySQL:26 | 0.441sec