Б. А. Ахмадулина

Б. А. Ахмадулина

Поэты среднего (“шестидесятнического”) поколения переместили акмеистическую поэтику в измерение элегической традиции: наиболее показательно в данном случае творчество Беллы Ахмадулиной, Александра Кушнера и Олега Чухонцева. Элегичность этих поэтов не одинакова. Ахмадулина наиболее близка к романтической элегии: ее зрение сосредоточено на том, как “старинный слог”, напор ассоциаций, уходящих, а точнее, уводящих в память культуры, преображает настоящее, в сущности, пересоздает время по воле вдохновенного

поэта. Ахмадулина создала романтический вариант неоакмеизма.

У Ахмадулиной всегда и обязательно “в начале было слово”: именно слово наполняет природу красотой и смыслом. Возникает характерная для романтического сознания оппозиция между миром, созданным магией слова, и реальностью, которая всего лишь “материал” для волшебных трансформаций. Не может быть сомнений в том, какой из миров дорог и близок поэту. Однако в полном соответствии с романтической традицией лирическая героиня Ахмадулиной не совершает окончательный выбор, а остается “на пороге как бы двойного бытия” (Тютчев): “”Я

вышла в сад”, – я написала. Я написала? Значит, есть хоть что-нибудь? Да, есть и дивно, что выход в сад – не ход, не шаг. Я никуда не выходила, Я просто написала так: “Я вышла в сад””… Сама эта концовка стихотворения показательна: с одной стороны, признается хрупкая условность “выхода в сад”; с другой, именно это призрачное действие (“Я никуда не выходила. Я просто написала так…”) замыкает текст стихотворения в кольцо – в устойчивую и стабильную структуру, не случайно символизирующую вечность, состояние, прямо противоположное мимолетному и преходящему.

Стихотворение “Сад” вполне может быть прочитано как ключ к эстетике Ахмадулиной, так как во многих других ее текстах прослеживаются аналогичные мотивы.

У Ахмадулиной Поэт как бы заменяет собой воспетый им мир. Но и сам Поэт, создавая свои слова, непременно соотносит их с окружающим миром-текстом, и потому сочинение стихов ни в коем случае не противоположно миру, а, наоборот, посвящено разгадке заложенных в него культурой смыслов, их усилению, актуализации.

Этому мирообразу соответствует избранная Ахмадулиной стилевая тональность. Поэта нередко упрекали и упрекают в манерности. Дело в том, что она обнаруживает искусственное – т. е. производное от искусства – за всем тем, что кажется естественным, рутинным и даже природным. Эту важную работу выполняет ее “манерный” стиль. К тому же в ее стиле всегда присутствует ощутимая самоирония, призванная передать откровенную и обнаженную хрупкость поэтической утопии красоты и счастья, разлитых в мире повсеместно. Оборотной стороной этой иронии оказывается трагический стоицизм: поэт пересоздает мир в красоту, вопреки всему страшному, происходящему вокруг: “А ты – одна. Тебе подмоги нет И музыке трудна твоя наука – не утруждая ранящий предмет открыть в себе кровотеченье звука” (“Уроки музыки”, 1963); “Слова из губ – как кровь в платок. Зато на век, а не на миг” (“Песенка для Булата”, 1972).

По поэтической логике Ахмадулиной, всякий настоящий поэт одновременно обладает мифологической силой, ибо наполняет реальность ценностью и значением и окружен трагическим ореолом, так как создаваемое им или ею мироздание принципиально хрупко и беззащитно – таким же, абсолютно беззащитным перед историей и судьбой оказывается и сам поэт, распахнувший свою душу вовне. Трагическая плата за поэзию проступает и в постоянном для Ахмадулиной мотиве муки, пытки творчеством: “Я измучила упряжью шею. Как другие несут письмена – я не знаю, нет сил, не умею, не могу – отпустите меня” (“Это я…”, 1967). Трагически в трепетный и теплый мир Ахмадулиной вступает тема творчества и неотлучная от нее тема немоты. Немоты, если молено так выразиться, “физиологической”, немоты страха: ведь каждый звук, чтоб быть

Верный, должен быть обеспечен болью, и надо загодя накапливать муки, дабы свершилась “казнь расторжения горла и речи*.

Ахмадулина не скрывает страха перед трагической миссией поэта. Она предпочитает роли “человека-невелички” (“Это я – человек-невеличка, всем, кто есть, прихожусь близнецом…”), светской дамы, подруги всех своих друзей или, в крайнем случае, плакальщицы и послушницы в храме погибших поэтов. Но “привычка ставить слово после слова” превращается в “способ совести” – “и теперь от меня не зависит”.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (1 votes, average: 5.00 out of 5)


Б. А. Ахмадулина